dmitry_novak (dmitry_novak) wrote,
dmitry_novak
dmitry_novak

Три флейты


Несколько лет назад мне пришлось побывать на острове Тенерифе. Погода была переменчива (что весьма характерно для островов Атлантики в это время года). По вечерам, стоило солнцу потушить свой последний уголек над горизонтом, облака уверенно и неумолимо сдвигали темные ряды и проносились так по низкому небу - ожесточенно, безжалостно, ничем не удержимые, бесстрастные и сильные как и сам океан, детьми которого они были. Листья пальм ложились по ветру, вытягивались, отрываясь иногда, чтобы, однако, спасти тем самым крепкие и высокие деревья от печальной участи быть выдернутыми с корнем из податливого песка. Шквалистый ветер обрушивался по ночам на черное побережье, бросая горсти черного песка на смятые зонтики и выгоревшие доски шезлонгов, перекатывал внушительные, но легкие вулканические камни по пляжу вместе с пластмассовой мебелью, раскачивал коробки отелей. Мало кто смог бы поверить, что можно жестоко страдать морской болезнью на берегу, меж тем я и моя спутница то и дело отлучались из постели, которая в эту ночь превратилась в мятежную, беспокойную колыбель. Ветер выл в зеленых перилах балконов, стонал подобно морскому животному, с неперестающим шумом падал и взмывал вдоль стен, а отель вторил ему, подпевая этой дикой песне тысячью щелей и отверстий.

Где-то на юге в это время полная луна дрожала в мелкой зыби океана, звезды низким решетом зажглись над головой, а ветер едва трогал листья пальм, как черные блестящие локоны на голове туземца, покойно убаюкивая их.

На утро было решено снять напрокат автомобиль и объехать весь остров - не только из исследовательского интереса, сколько в поиске более мирной гавани и столь долгожданного океанического купания. Смешной автомобильчик Fiat Panda, бледно-желтый, совсем не испанский ни по виду, ни по духу, но очень уютный - вот что ожидало нас за углом мощеной улочки, куда показала в тот день рука клерка. Слабенький мотор, едва превосходящий по силе мотор мотоцикла, с трудом поднимал нас по отвесным улочкам деревень. Они расположились многочисленными уступами у подножия самого большого островного вулкана в Атлантике. За дюжину дней нам удалось намотать на этой неказистой, но милой машине почти две тысячи километров, и никак не менее двух раз объехать по окружности весь остров и даже подняться на сам вулкан - великан Тейде, чья вершина почти никогда не бывает видна целиком из-за шапки облаков. Но с этим связана другая история, которой, быть может, придет черед позже.

Однажды, во время какой-то из множества поездок, мы петляли по горной дороге на западе, в гористой части, именуемой ущельем Маски. Местность эта изрезана довольно неприветливыми скальными каньонами (которые, впрочем, перемежаются ручьями и густыми зарослями), там же однополосная, но хорошо асфальтированная дорога вьется между уступов, то протискиваясь в узкие проходы, то выкатывая на кружащий голову зеленый простор холмистых долин. В таком месте однажды мы и остановились у маленького моста через тихий ручеек. Мой взгляд приковал к себе небольшой водопад и высокие заросли зеленого бамбука у его подножия. Вода стекала со скалы тонкими струями, тихо и без лишней помпезности, скатывалась по серым камням и падала в крохотное озерцо (более справедливо было бы назвать его лужей, но окружающие заросли и дивный вид на широкую долину намекают на менее прозаическое название).

Там впервые пришлось мне столкнуться с настоящей природной порослью бамбука. Стволы его были не очень толсты (как это нередко бывает в слоноподобных азиатских бамбуковых рощах), и в большинстве своем - зелены. Молодые заросли, не успевшие еще набрать полной силы и толщины, все же довольно уверенно возвышались над крупными камнями, которые беспорядочным навалом окружали водопад и ручей.
Там же, бродя по щиколотку в прозрачной бирюзовой воде, я обнаружил несколько длинных поваленных стволов, которые уже успели высохнуть на жарком тропическом солнце. Зелень в них уступила мягкому цвету старой слоновой кости, иссохшая листва рваными коричневыми лентами оплела стволы.

Мне пришло в голову заготовить несколько таких палок (бамбук - прочное дерево, и, будучи правильно высушенным и обожженным на огне, как известно, дает превосходный материал для разных поделок и особенно для музыкальных инструментов всех видов и мастей). Я достал из кармана швейцарский нож и изрубил на почти равные части пару стволов, получив в свое распоряжение целую вязанку отличного бамбука, пригодного не только для тростей (недаром его младший брат носит имя тростника), но и для всевозможных флейт, дудок, колотушек, трещоток.

С этим ценным грузом и с тоской в сердце я прилетел на родину. Ни звезд, ни океана, ни ночного шепота пальм, ни грозной ночной вершины Тейде, повязанной белой шалью облаков - ничем из этого не могла меня утешить Москва. Новые события захватили мое сердце, дни шли за днями, новые страны и континенты волновали ум, и лишь изредка мы вспоминали те острова.

Бамбуковые палки оказались на долгие месяцы заброшены в шкафу, среди старых вещей и всякого инструмента, в темноте и пыльной тишине ожидая своей минуты. Прошло немало времени, пока я собрался с духом и взялся за нож и пилу, чтобы в конце концов, сделать из этого бамбука три флейты.

Первая из них зовется Ю-Унь, что по-мандарински означает "немая до поры". Трудно заставить ее говорить, она немногословна как первый поцелуй. С нежностью прикасаюсь я к ней, и подолгу мое дыхание обжигает и увлажняет ее губы, прежде чем проснется вдруг робкий свист-шепот на два голоса. И вправду две души поют в ней. Одна из них - радостная, живая, счастливая тем, что я дал ей свободу; второй голос принадлежит грустной, смуглой и задумчивой островитянке, которая более не увидит ни долин, ни скал, не услышит шелеста черного песка и не позовет темной ночью своего покровителя - великана Тейде.

Вторая из флейт зовется Умбра, что по-индейски значит "кошка". Эта флейта легка на подъем, беззаботна и отдается с радостью, не жалея ни о чем. Она смело следует за движением рук, то возвышая голос, то понижая его, и лишь изредка скучает по горному эху, которое могло бы нести ее голос, разбивать на многие голоса в ущельях и каньонах, чтобы наконец растворить в облаках.

Третья флейта зовется Кимши, что с мавританского переводится как "смерть". Она разбита на сотни кусков и щепок, распилена на горсти опилок и золотого бамбукового песка. Дым ее улетучился и впитался в обои и побелку, осел на рожках люстры и проводах под потолком. Эта флейта никогда не заговорит, не запоет, потому что она - это то, что пришлось отсечь от двух ее сестер, чтобы их освободить.

Но и эта флейта смерти находит иногда утешение, когда я перебираю мелкие обрезки бамбука и некоторые из них, подобно кольцам, надеваю на пальцы. Эта тихая, безмолвная ласка сестры Кимши порой бывает мне милее голосов двух ее живых сестер.

Москва, 26 сентября 2014.
Tags: Тенерифе, музыка, проза
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment